Медицина        27.01.2020   

Олег Хлевнюк: «Диктатор Сталин был импровизатором. – В чем будет воплощено его серединное положение? В Сибири вынесен приговор сотрудницам детсада, которые «воспитывали» детей булавками

Сталина сначала превозносили, а после смерти развенчали культ его личности. В итоге один миф сменился другим. А каким был реальный Сталин — человек и политический деятель? Своими соображениями на этот счёт с «Историком» поделился автор книги «Сталин. Жизнь одного вождя» Олег Хлевнюк.

Иосиф Сталин единолично управлял огромной страной без малого три десятилетия. Многие его решения до сих пор вызывают полярные чувства: кто-то преклоняется перед «вождём народов», кто-то бросает в его адрес проклятия. При этом сам он ни дневников, ни мемуаров не оставил, и поэтому понять подлинные мотивы его поступков можно лишь на основе косвенных данных.

«Он не был жесток перманентно»

— Как историк, я не очень люблю вопросы, связанные с психическим состоянием любой исторической личности, не только Сталина. Хотя я, конечно, понимаю, почему они возникают. Это обусловлено жестокими решениями, которые нередко принимал Сталин. Однако достаточно сложно развести жестокость самой системы и жестокость лично вождя. Более того, во многих случаях он демонстрировал относительную умеренность в рамках той системы, которая была в том числе и им сформирована. Он не был жесток перманентно, что могло бы действительно свидетельствовать о реальном диагнозе.

С другой стороны, Вячеслав Молотов, который знал Сталина лучше, чем кто бы то ни было, говорил, что в последние годы тот не вполне владел собой. У вождя была такая огромная власть, считал Молотов, что это неизбежно сказывалось на его психическом состоянии. Когда у тебя чего-то очень много, ты боишься это потерять, ты становишься сверхподозрительным, ты видишь вокруг себя больше врагов, чем их вообще можно себе представить. Есть некоторые опубликованные теперь высказывания служивших в охране Сталина, что он с большим подозрением, особенно в последние годы жизни, относился к путям следования своей машины, требовал менять маршруты и обвинял охранников в том, что они возят его «под пули».

Врач Александр Мясников, который делал вскрытие тела Сталина, обратил внимание на очень запущенный атеросклероз, который, по его мнению, не мог не влиять на психическое состояние вождя. Мясников полагал, что многое из того, что мы знаем о последнем периоде жизни Сталина, вполне могло быть спровоцировано в том числе и состоянием его здоровья.

Хотя, если говорить в целом, я бы ответил на ваш вопрос скорее отрицательно. Я не думаю, что продуктивно рассматривать всё, что происходило при Сталине в СССР, — а некоторые, вы правы, так и делают, — лишь под углом зрения психических отклонений самого Сталина.

— То есть, на ваш взгляд, рассматривать террор, репрессии как следствие особенностей личности самого вождя исторически не вполне корректно?

— И да, и нет. В Европе в то время демократий было не так много. В значительной части государств существовали авторитарные режимы, и все они в той или иной мере опирались на системный террор. Более того, любой диктатор, конечно, старался подавить своё окружение, поскольку только в том случае, если его окружение будет подавленным, то есть абсолютно послушным, он и может считаться диктатором. Но вместе с тем характер, размах, уровень жестокости, конкретные формы реализации этой системной черты, естественно, зависят от личности лидера. По-моему, по-прежнему точна формула одного очень известного историка, который сказал, что сталинские репрессии были избыточны, даже с точки зрения потребностей самой системы. И вот эту избыточность уже можно объяснять исходя из особенностей конкретного лидера.

«Не думаю, что Сталин был настолько наивен»

— Как вам кажется: Сталин в самом деле искренне верил в то, что подвергавшиеся репрессиям, особенно из его ближнего круга, были виновны? Или всё-таки за этим стоял изощрённый макиавеллистский расчёт?

— Это несомненно был расчёт. Управление массовыми репрессиями 1937-1938 годов, например, которые обрушились на полтора миллиона рядовых граждан и затронули только несколько десятков тысяч чиновников, шло из Москвы. Они были нацелены (изначально по крайней мере) на ликвидацию или изоляцию в лагерях «врагов» и «подозрительных». В определённый момент в условиях растущей военной угрозы Сталин решил уничтожить воображаемую «пятую колонну». Это была логика предвоенной чистки. Однако в этих действиях мы наблюдаем также политическую паранойю.

Просто представьте себе, что за два года — 1937-й и 1938-й — арестовали более 260 тыс. «шпионов» иностранных государств. Разумеется, реальные разведчики были, равно как и существовали советские разведчики за рубежом. Но ведь они — «штучный товар». В СССР «шпиономания» переходила все рамки разумного. И так по всем статьям обвинений (в терроре, в диверсиях, вредительстве, повстанчестве и т. д.).

Что же касается сталинского окружения и номенклатурных работников, то этих людей репрессировали не на основании приказов о массовых операциях, а индивидуально. Сталин приводил к власти новое поколение чиновников, более энергичное и, как он правильно считал, более преданное ему лично, потому что он им дал эту власть. С этой точки зрения, конечно, это тоже была продуманная, рациональная акция, однако также проведённая со значительной долей политической паранойи, когда под репрессии попало больше половины номенклатурных работников. Это нанесло сильный удар по системе управления, по экономике.

— Но когда казнили кого-то из его ближайшего окружения, он правда верил в те обвинения, которые им предъявляли? В то, что они работали на десяток разведок, что мечтали восстановить капитализм? Что уже в 1917 году были контрреволюционерами?

— Сложный вопрос. Скорее, не верил. Вряд ли он верил в то, что Николай Бухарин, Лев Каменев, Григорий Зиновьев могут представлять для него угрозу. Такие люди ведь к тому времени уже были никем на самом деле. Их отовсюду, откуда можно было, выгнали или отправили в тюрьмы и ссылки. Они покаялись, были абсолютно дискредитированы. Но нужно было с кого-то начинать. Для того чтобы провести более широкую номенклатурную чистку, сначала лидеров прошлых оппозиций следовало объявить врагами. Остальных обвиняли по принципу связи с ними. Сделать это было несложно: партия в ранние годы была небольшой, все когда-то вместе работали. Словом, если бы не начали с Бухарина и остальных, то тогда не сработал бы общий механизм чистки номенклатуры. На мой взгляд, здесь скорее был такой расчёт, чем реальная вера Сталина в смехотворные, по сути, обвинения, которые предъявлялись его бывшим коллегам. Не думаю, что Сталин был настолько наивен, чтобы не понимать, как фабрикуются такие обвинения.

Меж Лениным и Троцким

Правда ли, что Сталин завидовал Льву Троцкому?

Правильное определение их отношений — это «политическая конкуренция», «политическая борьба». Надо понимать, что Троцкий был действительно чужим для большевистской партии. Он же, по существу, никогда к большевизму не примыкал, он с большевиками постоянно боролся. К руководству партией и революцией Троцкого привлёк Владимир Ленин, поскольку понимал, что это человек суперэнергичный, который готов идти напролом к поставленным политическим целям.

И для основной части руководителей большевиков, не для одного Сталина, Троцкий так и остался чуждым человеком, который всплыл в силу определённых обстоятельств. Вот почему, как только появилась первая возможность, реальные соратники Ленина по многолетней борьбе поспешили от Троцкого избавиться, тем более что тот считал себя не просто помощником или правой рукой вождя мирового пролетариата, а равнозначной ему фигурой. И изначально в борьбе с Троцким даже не столько Сталин играл главную роль, сколько тот же Зиновьев.

Сталину это в силу понятных политических причин было выгодно, потому что Троцкий являлся слишком сильным конкурентом. Однако на определённом этапе он нараставшее противостояние Троцкому даже притормаживал, опасаясь обострения борьбы с Политбюро, к которой был ещё не готов. В общем, атаки против Троцкого подчинялись не логике межличностных отношений, а логике развития политических отношений, борьбы за власть. Поэтому я не соглашусь с тем, что Сталин просто завидовал ему, как-то его особенно ненавидел, по крайней мере в 1920-е годы.

Труднее понять, почему потом была объявлена настоящая охота на Троцкого, ведь, строго говоря, он не представлял значительной угрозы для Сталина. По всей видимости, на это повлияли меткие антисталинские выступления Троцкого, его попытки дискредитировать Сталина в международном коммунистическом движении. Вот здесь уже возобладал личный мотив.

Как вы полагаете: Сталин действительно искренне почитал Ленина?

— По многим признакам можно судить, что это было в самом деле искренне. И по-моему, это нетрудно объяснить. Во-первых, Сталин чувствовал интеллектуальное превосходство Ленина, подобное тому, которое затем ощущали его соратники по отношению к нему самому. Во-вторых, я думаю, его привлекали те качества Ленина, которые сам Сталин ценил выше других и впоследствии использовал: жёсткость, настойчивость, готовность идти на резкие меры не колеблясь, по принципу «сначала сделаем, а потом посмотрим, что получилось». Не будем забывать, что этот принцип, объединявший их обоих, обеспечил очевидные политические результаты.

И наконец, Сталин, как и любой человек, нуждался в некоем учителе и образце. Он сам потом, конечно, стал равнозначным Ленину (по крайней мере в нашей пропаганде), но, с моей точки зрения, долгие годы, а может быть, и до конца жизни всё же считал его своим учителем.

Для меня самым главным показателем, что Сталин к Ленину действительно относился с большим почтением и даже, наверное, с любовью, является то, как он отреагировал в конце концов на политические неприятности, которые Ленин ему доставил в последние годы своей жизни. Я имею в виду многочисленные обвинения в адрес Сталина, изложенные в так называемом ленинском завещании, или «Письме к съезду», и ряде других текстов. Судьба Сталина-политика в этот момент висела на волоске, и тем не менее он не позволял себе каких-то резких высказываний и демаршей. Он, скорее, пытался успокоить Ленина при его жизни и не мстил после его смерти. Сталин просто закрыл эту тему и больше к ней не возвращался. Безусловно, и здесь был определённый расчёт: политическая легитимность Сталина во многом основывалась на близости к основателю партии. Но личные чувства, похоже, тоже играли свою роль.

Примеры и образцы

В самом ли деле Сталин восхищался такими историческими личностями, как Иван Грозный и Пётр I?

— Несомненно. Их деятельность выступала, если хотите, историческим оправданием его собственной жестокости. Он прекрасно осознавал, что жесток, и у него, как у всякого человека, могли быть насчёт целесообразности этой жестокости колебания и сомнения. Или по крайней мере размышления. В этом контексте русские цари были лучшим оправданием его собственной миссии и методов.

Насколько глубоко Сталин знал историю?

— Он любил историю. В его библиотеке были исторические книги, в том числе старая учебная литература. Однако, судя по ряду свидетельств, Сталин всё же имел общие и не очень точные представления об исторических фактах, которые он приобрел ещё во время учёбы в духовной семинарии. Конечно, потом Сталин читал и новые книги, хотя здесь, надо сказать, он попадал в определённую ловушку, потому что преимущественно эти произведения писались «под него», чтобы подтвердить его идеи.

Многие в догматизме Сталина винят полученное им семинарское образование. Вы с этим согласны?

— Нет, мне это не кажется правдой. Кстати, в семинарии он чем дальше, тем хуже учился. И меньше всего обращал внимание как раз на те предметы, которые могли бы сформировать догматический стиль мышления. По-моему, на его догматизм, как и на догматизм любого революционера, гораздо больше влияли революционные доктрины, в его случае марксизм, ставший своеобразной религией.

Однако и с марксистской теорией Сталин обходился вольно. Началось это в 1917 году, когда большевики брали власть для построения социализма в относительно неразвитой в капиталистическом смысле стране. Затем последовал отказ от идеи мировой революции в пользу имперской идеи строительства великой державы, от идей продуктообмена в пользу формирования буржуазных товарно-денежных отношений и т. д.

Единственная догма, которой Сталин придерживался до конца и которая имела определяющее значение, заключалась в том, что советский строй не должен быть капиталистическим, недопустимо появление класса собственников. Но и здесь, я думаю, во главе угла было чисто прагматическое соображение, ведь собственники — это независимые люди.

Сталин и национальный вопрос

Кем ощущал себя Сталин: русским, грузином, «всемирным» революционером? И когда он поднимал тост после победы над фашизмом «За великий русский народ», он пил за «нас» или за «них»?

— Конечно, надо отдавать себе отчёт, что мы никогда не ответим на этот вопрос — мы можем только рассуждать. Вспомним: свою карьеру Сталин начинал как молодой бунтарь, если угодно, националистического толка. Его, как и многих других молодых грузин, не устраивала дискриминация. Они понимали, что их родина не входит в число приоритетов огромной империи. Сталин даже писал наивно националистические стихи.

Он порвал с этими настроениями, когда влился в ряды абсолютно интернационалистской партии большевиков. В этот период он писал работы по национальному вопросу, в которых исходил из того, что у пролетариев нет отечества. Порвал ли при этом полностью с Грузией? Нет, поскольку даже в последние годы своей жизни Сталин поддавался ностальгии, контактировал с друзьями детства, посылал им деньги, что-то писал по-грузински.

Однако как у лидера державы у него не могло не быть особого отношения к русскому народу, которое лишь укрепилось в годы Великой Отечественной войны. Сталин ведь прекрасно понимал, что именно русские по многим причинам внесли самый значительный вклад в победу — хотя бы потому, что их было численно больше. И я считаю, что поднятый им тост был в высокой степени искренним. Хотя опять-таки скрывался в этом и политический расчёт. Можно увидеть здесь признаки поворота к национализму, к последующей борьбе с космополитизмом.

Так или иначе для меня национальное самоощущение Сталина — предмет неочевидный. Я, к примеру, не верю в то, что он был прирождённым антисемитом.

— То есть послевоенная кампания по борьбе с «безродными космополитами» также была продиктована политическим расчётом?

— Судите сами. До войны Сталин совершенно спокойно опирался на евреев, которых было немало в партийном аппарате, в советском руководстве, в НКВД. Его это не смущало. Однако после войны была иная политическая ситуация. Фашистов победили, кулаков добили ещё раньше, контрреволюционеров разгромили давно, «пятую колонну» расстреляли или отправили в лагеря. Кто остаётся в качестве необходимого для системы «объекта ненависти»? Евреи. Тем более что после войны — это известно — всплеск антисемитизма случился не только в Советском Союзе. Америку в СССР представляли оплотом мирового еврейского господства. В общем, получалось, что это удобный способ направить недовольство на нового врага. В этом смысле Сталин был достаточно циничным политиком и мог запросто манипулировать разными национальными фобиями в целях укрепления своей власти и всей возводимой им государственной системы.

«Он был типичным диктатором»

— Есть мнение, что Сталин с некоторой иронией относился к тому, что впоследствии было названо культом его личности, и даже считал такие проявления перегибом. Вы согласны?

— Это самая, может быть, лёгкая загадка, связанная с фигурой Сталина. Если бы он чего-то не хотел, то этого бы и не было, особенно когда речь идёт о политических событиях, институтах, практиках. Да, периодически Сталин демонстрировал подчёркнутое неприятие своего культа, но эта демонстрация тоже была частью культа, поскольку обязательным качеством великого вождя должна быть скромность.

У нас есть множество материалов, которые доказывают, что вождь лично приложил руку к созданию своего культа. Самый характерный пример — это его собственная краткая биография, в которую он сам вписывал целые фрагменты, причём со всеми хвалебными клише.

Были ли у Сталина настоящие друзья?

— Да, конечно, у него были друзья. Судя по всему, он искренне дружил с Сергеем Кировым. Был дружен и с Серго Орджоникидзе, что, правда, не помешало ему приложить руку к его смерти. Что бы там ни случилось, застрелили ли Орджоникидзе или он покончил с собой, в любом случае это произошло под давлением Сталина. И столкнулись они как раз на теме террора, потому что Орджоникидзе в отличие от других членов Политбюро проявил принципиальность, боролся, пытался что-то доказать.

Как Сталин относился к членам своей семьи?

— Он любил, я думаю, обеих своих жён. Он любил детей, Светлану и Василия, но не очень любил старшего сына Якова. Когда тот родился, Сталину было вообще не до него, Яков воспитывался в Грузии, вдалеке от отца. Когда Сталин со старшим сыном познакомился ближе, тот был угловатым молодым человеком, да ещё с привычками, не все из которых отцу нравились.

Сталин был по-своему предан семье. Даже после смерти жены Екатерины Сванидзе он достаточно много времени проводил с родственниками по её линии. В том числе Сталин был благодарен им за поддержку, которую они оказывали ему до революции. В 1937 году всё изменилось: его подозрительность стала касаться и членов семьи, многие были репрессированы. И это продолжалось вплоть до смерти Сталина. Он санкционировал аресты и преследования родственников обеих жён. По всей видимости, вождь в них видел источник чужого влияния, считал, что через них стараются подобраться к нему.

Показательной стала трагическая судьба любимых детей Сталина — Светланы и Василия. Свою роль сыграло в этом отсутствие нормального семейного очага. Словом, семья Сталина — это яркий пример того, как люди, окружавшие вождя, становились несчастными.

Правда ли, что к прислуге он относился очень хорошо?

— Я бы сравнил быт сталинской дачи, где он прожил долгие годы, с устройством помещичьей усадьбы, в которой Сталин был рачительным хозяином. Это был замкнутый мир. К прислуге «хозяин» относился в основном лояльно и дружелюбно. Вместе они занимались огородничеством, сажали деревья. С определённого момента эти люди вообще заменяли Сталину семью. Но они должны были относиться к нему с огромным пиететом, ведь он был вождь. Кстати, сама эта профессия предполагает высокую степень преданности и уверенности в исключительных качествах своего патрона, иначе будет просто трудно работать.

Хотя Сталин не был жесток по отношению к своим служащим в целом, репрессии, конечно, затрагивали и их. Например, широко известно, что Николая Власика, начальника сталинской охраны, в 1952 году арестовали и посадили в тюрьму. Происходили аресты и до этого.

Сталин верил, что несёт добро своему народу?

— Он был типичным диктатором. Суть любого диктатора — это завоевание и удержание власти, это определяет всё. Однако Сталин должен был верить, что несёт благо своему народу, что избавление от эксплуататоров, помещиков и капиталистов — великое достижение, что колхозный строй — это то, что нужно и для крестьянства, и для страны в целом. Невозможно жить, а тем более управлять огромной страной, если ни во что не веришь.

Островский А.В. Кто стоял за спиной Сталина. Тайны революционного подполья. — СПб., 2002.

Хлевнюк О.В. Сталин. Жизнь одного вождя. — М., 2015.

© О. Хлевнюк, 2015

© А. Бондаренко, художественное оформление, 2015 © ООО «Издательство АСТ», 2015 Издательство CORPUS ®

Моей жене Кате (1961–2013)

Введение

Эта книга будет неинтересна авторам «Иного Сталина», «Подлых мифов о Сталине», «Сталина Великого», «России за Сталина», «Настольной книги сталиниста», «Убийства Сталина» и прочего, а также их почитателям. Я писал эту книгу для тех, кто (как и я сам) хотели бы понять Сталина и его эпоху, характер и логику действий советского диктатора, оказавшего столь значительное влияние на развитие нашей страны.

Количество публикаций о Сталине и его политике слишком велико. Даже специалисту не стыдно признаться, что он не читал их изрядную часть. В океане мысли и бессмыслицы мирно сосуществуют и почти не пересекаются серьезные, строго документированные исследования и дешевые однодневки, скроенные на скорую руку из анекдотов, слухов и выдуманных сенсаций. Оба лагеря – научная историография и примитивная публицистика – уже давно махнули друг на друга рукой. Лишь изредка кто-нибудь из серьезных ученых публично возмутится очередной фальшивкой. Еще реже современные сталинисты и охотники за «сенсациями» заглядывают в серьезные книги или документы. Читателю все сложнее ориентироваться в мире фальсификаций, «свободных» интерпретаций и фантазий возбужденных умов.

Научные биографии Сталина в своем развитии прошли те же стадии, что и историография советского периода в целом. По политическим причинам в Советском Союзе научной биографике Сталина не было места. Дело ограничилось официозом «Иосиф Сталин. Краткая биография» и формальными справками в энциклопедиях. Западные и советские неформальные историки, по крупицам собирая доступные источники, создали несколько биографий Сталина, ставших теперь классическими .

Ситуация не могла не измениться после лавинообразного открытия архивов. Мы оказались буквально погребены под массой новых документов. Потребовалось время, чтобы выбраться из-под этих завалов. Свидетельством относительной историографической стабилизации были в числе прочего новые научные биографии Сталина и другие исследования, посвященные его личности и деятельности, написанные с привлечением архивных материалов .

С открытием архивов связано появление еще одного популярного жанра сталинских биографий. Я назвал бы его архивной публицистикой. Основателем этого жанра есть основания считать известного советского деятеля горбачевской перестройки Д. А. Волкогонова. В какой-то мере его знамя подхватил российский драматург Э. Радзинский . Методы отбора документальных свидетельств и изложения материала имеют в этих книгах ярко выраженный публицистический характер. Особое внимание этих авторов привлекают документы личного происхождения, а не «скучная» статистика и делопроизводство властных структур. В результате характерной чертой таких биографий Сталина является слабое исследование исторического контекста, особое внимание к привлекательным, но второстепенным деталям.

Своего рода «третий путь» наметил в своих работах английский писатель и историк С. Монтефиоре . Он попытался сделать более популярными сухие архивные исследования и преодолеть недостатки архивной публицистики. Полученный результат оказался широко востребованным, прежде всего, у западного читателя.

Количественно в современной России, однако, преобладает жанр псевдонаучной апологии Сталина. Самые разные люди по разным причинам тиражируют мифы о вожде и его эпохе. Авторы таких публикаций отличаются невежеством. Нехватка элементарных знаний замещается агрессивностью суждений, использованием фальшивых «источников» или извращением реальных документов. Сила воздействия этой идеологической атаки на умы читателей умножается трудностями повседневной жизни, коррупцией и возмутительным социальным неравенством в современной России. Не принимая настоящего, люди склонны идеализировать прошлое.

Российские апологеты Сталина уже не осмеливаются (как это было совсем недавно) отрицать массовые репрессии и очевидные провалы сталинской политики, оплаченные большой кровью. Теперь используются более изощренные методы «исправления истории». Виновниками массового террора объявляются советские чиновники (руководители НКВД, секретари региональных партийных комитетов), которые вышли якобы из-под контроля и обманывали Сталина. Выдумки об «ином», потенциально «демократическом» Сталине, ограниченном в своей власти злонамеренными чиновниками, – плод политически ангажированных фантазий; они не подкреплены ни единым документом .

По сути столь же умозрительной и бездоказательной является широко распространенная концепция неизбежного «модернизирующего сталинизма». Формально упоминая о многочисленных жертвах террора и негативных последствиях стратегии скачков, она исходит из представлений о безусловной органичности и безвариантности сталинской модели как метода «модернизации» послереволюционной России. Сталин – выразитель объективной потребности, пешка в игре исторической стихии. Его методы если и достойны сожаления, то необходимы и даже эффективны, поскольку маховик истории всегда смазывается большой кровью. В этих суждениях мы без труда прочитываем укоренившиеся предрассудки российского общественного сознания – об абсолютном приоритете интересов государства и ничтожности личности, о жесткой обусловленности хода истории закономерностями высшего порядка.

Конечно, было бы нелепо отрицать, что и большевизм, и пришедший ему на смену сталинизм были в определенной мере обусловлены «длинными волнами» российской истории. Сильное государство и авторитарные традиции, слабые институты частной собственности и гражданское общество, наконец, колоссальные размеры колонизирующейся державы, позволявшие, в частности, создать огромный «архипелаг ГУЛАГ». Однако абсолютизация этих факторов до масштабов «российского рока» приводит к тупиковой теории «неизбежного Сталина». Ее приверженцы неслучайно избегают размышлений о конкретных фактах и предпочитают тиражировать сталинские схемы советской истории, иногда в новых обертках, а часто и без них. Они яростно отмахиваются от вопросов о цене преобразований и военных побед, о вариантах развития страны и роли личности в советской истории. Доказательная база концепции неизбежности Сталина и сталинизма стремится к нулю. Фактически она основана на сомнительном постулате «здравого смысла»: все, что происходит, – должно произойти обязательно, иного не дано.

Растворение истории в вязкой и бесформенной исторической необходимости – самый простой и незамысловатый способ представления прошлого. Историку, однако, приходится иметь дело не с простыми схемами и политическими спекуляциями, а с конкретными фактами. Работая с документами, он не может не заметить тесной взаимосвязи и взаимообусловленности объективных и субъективных факторов, типичного и случайного. В условиях диктатуры роль личных пристрастий, предубеждений и одержимости вождя возрастала многократно. И где, как не в биографии Сталина, уместно подумать о сложном переплетении этих проблем.

Вместе с тем биографии представляют собой особый жанр исследований, который легко засушить подробностями исторического контекста, но столь же легко залить до краев пикантным бытописанием. Контекст вне героя и герой вне контекста – вот главные опасности, которые, как мы видим на многих примерах, подстерегают авторов биографий. Эта проблема была одной из самых сложных и для меня. В конечном счете я понял, что не смогу втиснуть в книгу даже упоминания обо всех сколько-нибудь значимых событиях сталинского периода. Восстанавливая исторический контекст, я вынужденно пропускал многие факты и подробности, особенно если они повторяли друг друга. В центре исследования остались те основные процессы и явления, которые наиболее ярко и понятно характеризуют Сталина, его время и связанную с его именем систему. Такое ограничение было тем более уместным, что за последние двадцать лет появилось слишком много новых источников о Сталине и сталинском периоде. О них, хотя бы коротко, нужно сказать отдельно.

Хлевнюк О. В

Хозяин. Сталин и утверждение сталинской диктатуры

ВВЕДЕНИЕ

«От хозяина по-прежнему получаем регулярные и частые директивы, что и дает нам возможность не промаргивать», - писал Л. М. Каганович своему другу и коллеге по Политбюро Г. К. Орджоникидзе 2 августа 1932 г. Речь шла о директивах Сталина, руководившего работой Политбюро с юга, куда он отправился в традиционный длительный отпуск. Более четырех лет спустя, во время очередного отпуска Сталина, Каганович вновь сообщал Орджоникидзе: «Что касается общих дел, то идут они у нас неплохо. С хозяином мы связаны очень хорошо». Оба, и Каганович, и Орджоникидзе, были ближайшими соратниками Сталина и формально как члены коллективного руководящего органа Политбюро почти равными ему по статусу в иерархии большевистской власти. Несмотря на это, Каганович, обращавшийся к Сталину на «Вы», так же, как Орджоникидзе, Молотов, Ворошилов и другие, считавшиеся друзьями Сталина, на определенном этапе признали его «хозяином». Сам Сталин, судя по тому, что эта формулировка вошла в обиход кремлевской верхушки, не возражал. Играя с дочерью, он называл ее «хозяйкой», а себя «секретаришкой», переиначивая реальный мир, в котором именно он был хозяином, а его соратники «секретаришками». Взрослые игры в «хозяина» не были шуткой. Проведя свою кровавую «революцию сверху», переломавшую уже сломанную страну и уничтожившую многие миллионы людей, безраздельно распоряжаясь жизнями даже соратников, формальных членов «коллективного руководства», Сталин сосредоточил в своих руках такую власть, какой обладали далеко не все диктаторы, известные истории.

Как одно из ключевых явлений новейшей мировой истории сталинская диктатура вызывает огромный интерес и многочисленные не только научные, но и политические споры. Даже через полстолетия после смерти Сталина, в условиях, когда сталинская система с трудом выживает только в одной стране мира - Северной Корее, проблемы сталинизма не превратились в сугубо научный предмет. Несмотря на это, вопросы современной политической и реальной актуальности сталинского наследия не рассматриваются в данной книге. Она представляет собой попытку исторического исследования, следующего в русле научной историографии.

Несколько других предварительных пояснений также будут полезны для понимания сути этой работы.

Прежде всего следует сказать о проблеме предопределенности сталинской диктатуры. Идеи неизбежности и органичности сталинизма получили широкое распространение. Причины этого видят в авторитарных традициях российской истории, в большевистской революции и порожденных ею господстве государственной собственности и административного планирования и т. д. Эти и другие факторы, несомненно, накладывали определяющий отпечаток на развитие СССР в предвоенные годы. В результате Первой мировой войны, неудачно скроенной Версальской системы, последовавшего вскоре мирового кризиса и т. д. авторитаризм и диктатуры в той или иной мере заразили большую часть Европы. В Советском Союзе эта общая тенденция действовала с особой интенсивностью. К разрушениям Первой мировой войны здесь добавились еще более страшные последствия ожесточенной Гражданской войны, массовой эмиграции, голода. Утвердившаяся у власти экстремистская по своей сути большевистская партия с самого начала создавалась как жестко централизованная организация, нацеленная на насильственные социальные эксперименты. Однако даже тот факт, что вектор развития страны под тяжестью исторических обстоятельств склонялся к полюсу авторитаризма и диктатуры, вовсе не означал, что это была обязательно диктатура сталинского типа. Идеи о неизбежности являются порождением схем и упрощений. Реальные знания усложняют картину, демонстрируют многообразие причин того или иного явления, сложное взаимодействие исторических традиций, логики текущих событий, политических столкновений в верхах и социального противодействия низов, личных качеств лидеров (особенно диктатора), наконец, случайностей. Эта книга исходит именно из такого понимания причин и сути рассматриваемых событий.

Выйдя победителем из многолетней борьбы в Политбюро, Сталин превратился в диктатора в результате осуществления новой революции, не менее кардинальной и кровавой, чем ленинская. В очередной раз была подтверждена универсальная закономерность: каждый диктатор должен осуществить свою революцию, потому что без нее он не может стать диктатором. Как и многие другие диктаторы, посредством насилия Сталин стремился, с одной стороны, провести назревшую модернизацию страны, а с другой - утвердить себя хозяином этого нового, более мощного (прежде всего в военном отношении) государства. Тесно переплетаясь и оказывая воздействие друг на друга, модернизационная и политико-доктринальная составляющие второй революции предопределили характерные черты как сталинской модели «модернизации», так и сталинской диктатуры.

В книге исследуются преимущественно политические аспекты сталинской революции и процесса утверждения сталинской диктатуры.

Главным результатом борьбы в верхах партии между наследниками Ленина в 1920-е годы являлась постепенная сталинизация Политбюро. Ее сутью было выдвижение Сталина на роль лидера в системе «коллективного руководства», которая сохраняла преимущественно олигархический характер. Окончательной точкой стали-низации можно считать принятие и начало реализации на рубеже 1920-1930-х годов предложенного Сталиным политического курса, а именно: форсированной индустриализации и насильственной массовой коллективизации. Победа над группой А. И. Рыкова, Н. И. Бухарина и М. П. Томского в 1928–1929 гг., имевшая ключевое значение для сталинизации высшей власти, потребовала от Сталина и его сторонников значительных усилий. Более того, нарастание кризиса, сопровождавшего политику скачков, заставляло Сталина действовать в сфере высшей власти более сдержанно, чем можно было бы ожидать от безусловного победителя. Свидетельством этого могут служить закулисные провокации против «правых» и некоторых вполне лояльных членов Политбюро, противостояние сталинского Политбюро и рыковского Совнаркома в 1930 г., дело Сырцова и Ломинадзе и другие факты, о которых пойдет речь в первом разделе книги.

Сталинская политика «большого скачка» имела ярко выраженный насильственный характер. Несмотря на наличие определенной социальной поддержки, ей противостояло крестьянское большинство страны, что нашло яркое выражение в массовых восстаниях и волнениях, охвативших деревню в начале 1930 г. и продолжавшихся, хотя и не с такой силой, в последующие несколько лет. Менее значительными, как можно судить по доступным пока документам, были протесты городского населения, находившегося по сравнению с крестьянами в более привилегированном положении. Однако отдельные выступления промышленных рабочих, а также недовольство определенной части партии в начале 1930-х годов было тревожным сигналом для сталинского руководства. Высшей точкой кризиса и свидетельством порочности и преступности политики первой пятилетки был трагический кризис, охвативший страну в 1932–1933 гт. Массовый голод, провалы в индустриальных отраслях, балансирование на грани банкротства по международным платежам, крайнее обнищание большинства населения и резкое усиление на этой почве социальной напряженности были вызваны не просто «трудностями роста», а в значительной мере ошибочными и преступными решениями высшего руководства страны во главе со Сталиным. Относительное улучшение ситуации сразу же после вынужденного отказа от наиболее одиозных элементов левацкой политики на рубеже 1933–1934 гг. (так же, как в свое время введение нэпа) лишний раз демонстрировало, сколь значительную роль в системе большевистско-сталинского типа играли политические факторы и действия советских вождей.

Первый памятник Иосифу Сталину поставили в 1929 году к 50-летию вождя. С тех пор на территории СССР и в странах социалистического лагеря появилось сотни монументов. Последние были установлены в 2016 году в Сургуте и Донецке. Кому же на самом деле ставят памятник наши современники? Понять это поможет первая научная биография Сталина "Сталин. Жизнь одного вождя". Беседуем с ее автором.

Ольга Орлова: Первый памятник Иосифу Сталину был установлен в 1929 году к 50-летию вождя. С тех пор на территории СССР и в странах соцлагеря таких монументов появились сотни. Последние были установлены в 2016 году в Сургуте и в Донецке. Кому на самом деле ставят памятники наши современники? Ответить на это поможет первая научная биография Иосифа Сталина. С ее автором, доктором исторических наук Олегом Хлевнюком мы беседуем по гамбургскому счету.

Здравствуйте, Олег Витальевич. Спасибо, что пришли к нам в студию.

Олег Хлевнюк: Добрый вечер. Вам спасибо за приглашение.

Олег Хлевнюк. Родился в 1959 году в Виннице. В 1980 году окончил исторический факультет Винницкого государственного педагогического института. В 1985 году – аспирантуру Института истории СССР Академии наук СССР. В 1987 году защитил кандидатскую диссертацию. В 1997 – докторскую.

Главный специалист отдела изучения и публикации документов Государственного архива Российской Федерации. С 2011 года – профессор кафедры отечественной истории XX - XXI веков исторического факультета МГУ имени Ломоносова. С 2014 году – профессор школы исторических наук гуманитарного факультета Высшей школы экономики. Специалист по советской истории 1920-1950-х годов. Его монографии переведены на многие языки и удостоены престижных научных премий.

О.О.: Олег Витальевич, об Иосифе Сталине написано очень много публицистических книг. Некоторые даже и фантастические книги пишут. Когда вы решили написать научную биографию Сталина, какие вы себе ставили профессиональные рамки?

О.Х.: Дело в том, что я вообще к биографии Сталина пришел как бы не с правильной стороны. Я никогда не писал биографии. Я занимался самыми разными проблемами советской истории, прежде всего сталинского периода: экономической политикой, историей ГУЛАГа, очень много занимался политической историей, например, исследовал деятельность Политбюро, когда открылись все архивы и появилась такая возможность заниматься этими сюжетами. И я никогда не думал писать специально биографию. Но потом так сложились обстоятельства, самые разные обстоятельства сошлись. И я решил - а почему бы мне не попробовать на основании тех знаний, которые у меня есть, добавив, конечно, какие-то новые факты о самом Сталине, и соединив мои подходы к системе и мои знания и какие-то чувства, если хотите, о человеке. Потому что когда ты занимаешься эпохой, ты все-таки начинаешь что-то чувствовать о тех персонажах, которыми ты занимаешься, о которых ты пишешь.

О.О.: По вашему ощущению, то, что вообще он оказался в результате у власти и как он устранял своих противников – это насколько случайный исторический выбор? Были ли, например, фигуры в окружении Сталина или в окружении даже Ленина скорее все-таки в тот период, у которых был бы такой же высокий шанс оказаться у власти?

О.Х.: Вообще я не являюсь сторонником какой-то исторической предопределенности. Я вообще считаю, что в истории гораздо больше случайностей, чем закономерностей. Но если говорить тем более о лидерах, то почему Ленин должен был умереть в 54 года? Представим себе просто. Это, можно сказать, совсем не прямо уж такой значительный возраст – 54 года. И представим себе, что он просто прожил еще хотя бы 10 лет. Ничего необычного в этом нет.

О.О.: А кого в окружении Ленина вы бы оценили как реального лидера?

О.Х.: Дело в том, что в окружении Ленина было много реальных лидеров. Знаете, политика – это такая вещь: человек сначала попадает в определенное кресло, а потом выясняется, что у него есть определенные способности, он начинает ими пользоваться. И все думают, что так было предопределено…

О.О.: Что он с детского сада уже должен был бы стать лидером страны.

О.Х.: Мальчик–вождь. Вот он родился уже вождем. Или мальчик-полководец, мальчик-вождь и так далее. Нет, это так не бывает. В политике, особенно когда речь идет о персональных назначениях, гораздо больше случайного. А вообще самая реальная с моей точки зрения альтернатива Сталину, которую он, конечно, безжалостно разрушил – это было некое такое коллективное руководство, которое существовало при Ленине, существовало определенный период при самом Сталине в начале 1930-х годов, потом Сталин его полностью ликвидировал в результате так называемого большого террора, когда он большое количество своих соратников либо уничтожил, либо просто заставил замолчать. И потом, как только его не стало, это коллективное руководство опять возникло. И диктатуры в нашей истории больше не было.

И, по-моему, этот лишний раз доказывает, что мы не были обречены именно на диктатуру сталинского типа.

О.О.: Вы знаете, тут такая интересная история. Я когда впервые вашу книгу увидела, я ее начала читать. Я невнимательно прочитала название. Я подумала, что она называется "Сталин. Жизнь одинокого вождя". Я ее дочитала до конца, будучи уверенной, что так она и называется. Почему? Потому что ведь книга написана очень композиционно необычно для научной биографии. Она начинается с последних дней жизни Сталина, как он умирает, и периодически эти последние несколько дней его умирания – вы к ним возвращаетесь в течение всей книги. При этом самое потрясающее – это то, что он умирает один, и никто не решается к нему войти. То есть охрана боится вызвать врача, его ближайшее окружение боится вызвать врача, дети появляются в самый последний момент, их тоже не вызывают, никого не приглашают. И это такая метафора его одиночества, итога его жизни.

И в то же время вы сейчас сказали про коллективное руководство, которое было до и после. Когда он умирает и его не стало, как быстро… Вы воспроизводите буквально по дням. Как быстро все ориентируются, что надо делать. То есть никакой драки за власть, никакой паники. Это ведь ужасно необычно. Если было столько лет диктатуры, если, как вы говорите, коллективное руководство разрушено, почему люди мгновенно сорганизовались.

О.Х.: Во-первых, спасибо вам за хороший заголовок - "Жизнь одинокого вождя". Это был его выбор. И он становился все более и более одиноким действительно. Но, видите ли, несмотря на то, что он постоянно опасался за свою власть и старался, что называется, вокруг себя вытоптать всех, кто мог бы составлять потенциальную конкуренцию и мог бы стать потенциальным наследником… Ведь это очень характерно, что он умер, не оставив формального наследника. Хотя чаще всего авторитарные лидеры очень сильно этим озабочены. Возьмем современную Корею. Он наоборот старался создать такую ситуацию, когда все считали бы, что у него наследников.

О.О.: Его некем заменить.

О.Х.: Некем заменить. Хотя это, конечно, было очень иррационально, потому что это тогда нужно было верить в собственное бессмертие. Но, видимо, он, как очень многие люди, думал: "Ну, посмотрим. Еще, еще я поживу". Он, конечно, как бы подавлял свое окружение. Но он вынужден был им делегировать определенные функции. Потому что иначе система бы не работала. Он же не может все делать сам. Значит, кому-то нужно все-таки поручать. А коль ты кому-то поручаешь и даешь определенные полномочия, то эти люди, конечно, имеют свои представления о том, как нужно делать, они имеют определенную административную власть (если не политическую, то административную). И когда этого сдерживающего фактора в виде вождя, в виде тирана, не становится, оказывается, что они все уже готовы к тому, чтобы воспринять власть и выстроить ее в соответствии с теми представлениями, которые у них есть.

Опыт коллективного руководства был в 1920-1930-е годы. Коллективное руководство в зародышевом состоянии, где-то там в толщах сталинской диктатуры сохранялось и во время войны, и в послевоенный период. И поэтому когда его не стало, они просто собрались вместе и стали делать то, что они уже в принципе привыкли делать.

О.О.: Вы не раз говорили, что вы не очень доверяете мемуарам. И для историка мемуары – это ненадежный источник. И вы даже писали, что некоторых мемуаристов вокруг Сталина вы занесли в черный список.

О.Х.: Я очень мало доверяю мемуарам родственников, детей.

О.О.: Вы имеете в виду воспоминания Светланы Аллилуевой?

О.Х.: Нет, Светлана – как раз лучшее из этих воспоминаний. Это есть, например, воспоминания Серго Берии или людей, которые в каких-то родственных отношениях находились со Сталиным или в детстве жили в его семье.

Вы понимаете, я совершенно не верю в то, что дети, жившие в то время, вообще могли владеть какой-то информацией и как-то понимать, что вокруг них происходит. Это они уже придумывают сегодня что-то такое, что с их точки зрения должно, может быть, улучшить образ вот этого человека, которому они, наверное, признательны, благодарны. Предположим, один мемуарист пишет: "Вот Сталин поплыл". А в других мемуарах и каких-то свидетельских письмах мы узнаем о том, что он не умел плавать. Вот даже в таких мелочах видно, как осторожно надо подходить к мемуарам.

О.О.: Олег Витальевич, многие рецензенты вашей книги отмечают, как вы скрупулезно работаете с источниками и как стараетесь объективно анализировать то, что можно увидеть. Многие писали, что вы не приписываете Сталину лишнего. И какие-то такие антисталинские мифы – вы с ними очень аккуратно обходитесь.

В частности, например, история про убийство Кирова, о том, что Сталин – это был заговор. То есть это была операция, которую Сталин инициировал, убийство Кирова. Вы показываете, что нет таких у нас данных, чтобы думать, что это действительно его разработка какая-то.

Мне хотелось вас спросить вот что. С одной стороны, вы, анализируя его детство, показываете, что у нас нет оснований предполагать, что у него было какое-то жестокое травматичное детство, из которого потом вырос этот будущий тиран. С другой стороны, анализируя его последние годы и те медицинские сведения, которые остались, тоже нет оснований предполагать, что это была какая-то глубокая психическая тяжелая болезнь. То есть и детство вроде не хуже, чем у других, и забота матери, и такого тяжелого наследия медицинского нету. А как вы тогда объяснили себе, почему он был так жесток и почему эти списки, которые опубликованы, сотни имен и личная подпись Сталина "расстрелять". Как вы это объясняете и как ученый, и по-человечески для себя.

О.Х.: Вы абсолютно правильно говорите. Я давно, еще когда это было общее место, что Сталин убил Кирова. И я всегда выступал против этой версии, меня критиковали за это, считали, что я чуть ли не такой заядлый сталинист. Но я всегда говорил: "Вы знаете, мне нужны факты. Так нельзя. Вот не получается, никак не получается". Ни один факт, которым мы располагаем. Не позволяет нам выдвигать и защищать такую версию. И сейчас это уже стало общим местом. И я очень этому рад, потому что действительно большинство историков, проанализировав все имеющиеся документы, пришли к такому выводу. То же самое касается и того, что Сталин якобы был агентом царской охранки. Это же касается этих представлений о том, что Сталин был действительно с детства травмированным.

Нет, этот была бедная, но вполне достойная семья по уровню своего существования. Он был единственным ребенком, что очень важно. Потому что, как правило, конечно, мы знаем – страдали и плохо жили те, у кого было много детей. Не хватало просто средств, чтобы всех прокормить, выучить. А он ведь даже не работал в детстве и в молодости. У него первая работа где-то была, он был уже вполне зрелым юношей по тем временам. И то недолго на ней продержался и ушел полностью в революцию.

Что касается того, что с ним происходило потом. Даже Молотов, который, конечно, его очень любил, он говорил, что, конечно, иметь такую власть – неизбежно что-то должно произойти с головой. Это не буквальная фраза.

О.О.: Вы хотите сказать, что его развратила абсолютная власть?

О.Х.: Абсолютная власть развращает любого политика. Это во-первых. Во-вторых, абсолютно властвующий политик отрывается от реальности. Он начинает воспринимать реальность не адекватно, а в него вселяется некое чувство, как будто ему свыше что-то, с небес что-то такое его ведет. Возьмите наиболее яркий тип в этом смысле – это, конечно, Гитлер. Он был абсолютно убежден в том, что его какое-то провидение выбрало и ведет. У Сталина тоже были такие нотки. Потом появляется страх за то, что ты можешь утратить власть. И, понимая, что ты так много сделал, будучи у власти, много несправедливости, ты понимаешь, что это опасно для тебя. Нет механизма нормальной смены власти. То есть, что называется, или я у власти, или меня самого. И вот тогда этот страх порождает повышенную подозрительность. Это, конечно, сказывается на психике человека и на его образе мыслей и на его поведении. Самое главное здесь… мы как раз выходим на эту проблему. Проблема любой диктатуры. Будучи зацикленной на одного человека, который просто человек, всего лишь человек, подверженный болезням, каким-то страхам, тревогам, ошибкам и так далее – система не может работать, если она нацелена только на одного какого-то лидера.

Должны быть механизмы преемственности власти, корректировки власти, должны быть механизмы противовесов, противодействий. Иначе получается то, что произошло в сталинское время.

О.О.: Олег Витальевич, если говорить о масштабах репрессий, которые произошли, вы приводите такую цифру про годы большого террора, что за 1937-1938 год около 1 600 000. Скажите, а как это посчитать, если брать весь период сталинского правления, как посчитать общее количество жертв репрессий? Какие есть источники и какие механизмы подсчета?

О.Х.: Тут вот в чем дело. Конечно, наш главный источник о том, сколько людей пострадало – это ведомственная статистика тех органов, которые проводили репрессии. То есть ОГПУ, НКВД, МВД, разного рода структуры госбезопасности. Это были ведомства, которые арестовывали, расстреливали и вели учет.

О.О.: А ее можно вывести в научный оборот?

О.Х.: Она абсолютно едина. Приблизительно последние 20 лет эта служебная статистика интенсивно вводится в оборот и изучается историками.

Проблема здесь вот в чем. Когда мы, например, говорим о 1937-1938, которые вы упомянули, и мы знаем, что по официальным данным где-то за 1.5 года 1.6 млн человек были арестованы, из них почти 700 тысяч расстреляны, эти данные немножко занижены, но несильно. Но, тем не менее, почему мы можем так утверждать твердо? Потому что в этот период, период проведения так называемых массовых операций учет велся особенно тщательно. В другие периоды, к сожалению, это не всегда происходило.

Тем не менее, мы оперируем некими цифрами, которые базовые для нас. Мы знаем, что за период сталинского правления с конца 1920-х до 1953 года примерно от 3.5 до 4 млн человек были арестованы по 58 статье, то есть за политические преступления. Судя по тем данным, которые мы имеем, вероятно, порядка 15 млн человек, помимо этого, прошли через разного рода заключения в лагерях, колониях, тюрьмах. Причем, далеко не всегда они были даже осуждены. То есть они туда попадали даже без приговоров судов. Поэтому нам очень трудно все это подсчитать.

Иногда говорят, что это были уголовники. Это не так. Уголовников было немало, конечно, в лагерях. Но они составляли все-таки сравнительно небольшую долю заключенных. Если говорить о рецидивистах, о таких закоренелых насильниках, убийцах и так далее. Основную массу составляли так называемые бытовые преступники, которые просто нарушали слишком жесткие советские законы. Например, огромное количество людей сидело за то, что они самовольно уходили с работы, увольнялись с работы.

По нашим сегодняшним понятиям сказать, что это преступник, было бы невозможно. Но, тем не менее, тогда это были миллионы человек, которые сидели за такие преступления якобы.

Порядка 30 млн человек за это время… Они не входят в число тех, кто попадал в лагеря, в ссылку и так далее. Или порядка 30 млн осуждений… Потому что там же были еще повторные осуждения. Это люди, которых осуждали условно. Они тоже подвергались разной дискриминации. Например, они должны были работать на производстве и у них забирали часть заработной платы, причем, достаточно большую. Это было суровое наказание, потому что общий уровень жизни был очень низкий. И когда у человека еще изымали каждый месяц определенное количество денег из зарплаты, это тоже было достаточно сурово.

Не говоря уже о том, что когда мы говорим о миллионах посаженных в лагерь, например, политических заключенных, ведь нужно же помнить, что у всех у них были семьи, жены, дети, братья, сестры. И, как правило, все они подвергались той или иной форме дискриминации. Они не обязательно попадали в лагерь. Они изгонялись из квартир, выселялись из тех городов, где они жили, если эти города относились к списку режимных. А у нас все крупные города в то время были режимными. Они лишались работы. И часто были обречены на полуголодное существование. Детей забирали в специальные интернаты. Это тоже была большая трагедия.

И поэтому, вы знаете, на самом деле, если все это сложить вместе, то мы увидим достаточно страшную картину. Эта статистика нужна не для того, чтобы что-то подсчитывать специально, чтобы что-то доказывать. С моей точки зрения, того, что 3.5 млн человек были безвинно посажены или расстреляны, уже достаточно. Но для чего нужны эти подсчеты? Для того чтобы понимать суть системы. На чем она на самом деле держалась.

О.О.: Одна из таких заслуг, которую ставят Сталину и той системе, которую он создал – это то, что это все-таки была система, которая выиграла во Второй мировой войне. И то, что Сталин выиграл войну, очень часто используется как прием, который оправдывает все, что он сотворил. Скажите, пожалуйста, как вы оцениваете Сталина-полководца.

О.Х.: Парадокс ситуации заключается в том, что мы до сих пор не имеем ни одной серьезной научной работы о Сталине-полководце. Самый сложный период для меня, когда я писал эту книгу, был период войны. Потому что мне абсолютно не на что было опереться. У нас нет исследований, которые бы разъясняли читателю. В данной конкретной операции Сталин поступил оптимальным образом. А вот в этой он допустил такую-то ошибку. Поэтому я уж опирался на те разработки, которые у нас есть. Но главным образом, конечно, на архивные источники и главным образом еще на оценки наших известных маршалов – Жукова, Рокоссовского, Конева и других, которые представили в свое время совершенно четкую концепцию, что Сталин в начале войны был неудачным полководцем, постепенно он учился. И вот благодаря тому, что он учился, благодаря тому, что он стал больше прислушиваться к мнению профессионалов, дело пошло, что называется, на лад. И все закончилось победой, которая имела, конечно, колоссальное значение для истории нашей страны.

О.О.: Вы сами сказали, что очень многие материалы сталинского периода, связанные с репрессиями, уже введены в оборот, они в доступе. И многие могут с ними ознакомиться. Вот написана научная биография Сталина. Но памятники ему продолжают ставить и ставить. Как вы к этому относитесь?

О.Х.: Я вообще не считаю, что нужно ставить памятники, если говорить откровенно. Особенно памятники спорным личностям. Вообще каждый памятник, прежде чем поставить, надо очень хорошо подумать, потому что это уже становится обидно. Что же мы за такая страна, где мы только ставим и потом снимаем. Видимо, в нашей жизни сегодня очень много того, что нам не нравится. Не нравится многим людям. И когда у людей что-то не ладится в жизни, они не очень хорошо смотрят вперед. Они все время предпочитают оглянуться назад, придумать некое светлое прошлое. Они не ищут светлого будущего, а тем более не видят светлого настоящего, но очень охотно ищут светлое прошлое, в котором, как мы им кажется, или они хотят внушить себе, все было здорово, все было без конфликтов, все были равны, все хорошо жили…

О.О.: Порядок был.

О.Х.: Порядок был. Преступности не было. Хотя это все мифы. Все было – была коррупция, были вороватые чиновники. Все было. Более того, жизнь человека ничего не стоила. Но люди верят, что тогда было хорошо, и если мы сегодня сделаем опять так, как было тогда, у нас и сегодня будет хорошо.

О.О.: Спасибо большое. У нас в программе был доктор исторических наук, автор книги "Сталин. Жизнь одного вождя" Олег Хлевнюк.

Цитаты 87

Сегодня заветам Сталина следуют только в Северной Корее, очевидно демонстрируя непредвзятым наблюдателям, каковы реальные возможности сталинизма в современном мире. Тем не менее политические штампы о беспримерном величии сталинской эпохи, о равенстве и борьбе с коррупцией, о радости и чистоте той далекой и погубленной «врагами» жизни эксплуатируются недобросовестными публицистами и политиками и попадают на благодатную почву. Насколько опасна эта смесь исторического невежества и социального недовольства? Повторит ли российский XXI век судьбу ХХ века?

Сталин не имел возможности видеть, в каких условиях жили советские люди, что и где они покупали, где лечились и учились. Его знания о существовании «масс» были преимущественно кабинетными. До сих пор известны два главных источника, из которых Сталин мог черпать свои знания о повседневности: сводки госбезопасности о положении в стране и массовых настроениях, а также письма и жалобы рядовых граждан, в значительном количестве поступавшие во все властные структуры, в том числе на имя вождя.

Коллективизация – одно из ключевых достижений Сталина, на котором в значительной мере держалась его диктатура. Все остальные черты сталинской системы можно рассматривать как производные от коллективизации. Массовое насилие над самым большим классом страны требовало создания значительного карательного аппарата, системы лагерей и спецссылки, окончательно превратило террор в главный метод управления. Коллективизация резко и почти сразу разрушила многочисленные традиционные социальные связи, усилила атомизацию общества и облегчила идеологические манипуляции. Произвольное и беспощадное выкачивание из деревни ресурсов (как материальных, так и человеческих) позволяло принимать бездумные экономические планы, безнаказанно расточать «легко» полученные средства и жизни.

Еще одной причиной социальной стабильности и поддержки диктатуры был фактор войны. Память об ужасах Первой мировой и гражданской войн, победа над нацизмом, оплаченная двадцатью семью миллионами жизней, страхи перед третьей мировой атомной войной – все это оказывало огромное воздействие на мировосприятие миллионов людей, причем не только в СССР. Сталинская власть для многих выступала в образе спасителя мира от страшного врага. Победа 1945 г. на десятилетия вперед, вплоть до наших дней, служила важнейшей основой легитимности сталинского и послесталинского режимов.

Перечисление благоприятных для сталинской системы исторических обстоятельств можно продолжать. Однако все они даже в сочетании с перманентными репрессиями не могли полностью подавить социальные противоречия и массовое недовольство. С самого начала власть большевиков как радикальной революционной партии опиралась на жесткое разделение общества и подавление вплоть до физического уничтожения той его части, которая по рождению и социальной сути считалась враждебной социализму. Сталинская революция сверху придала этим чисткам сильнейший импульс. К бывшим дворянам, буржуазии, офицерам, царским чиновникам и т. п., стигматизированным после 1917 г., добавилась огромная масса основного населения страны – крестьян. Многие из них в ходе коллективизации были объявлены «кулаками», расстреляны, высланы или изгнаны из родных деревень. Осознавая наличие «обиженных» и «врагов», порожденных этой политикой, диктатура усиливала профилактические чистки, что особенно ярко проявилось в 1937–1938 гг. Репрессии порождали репрессии. К концу сталинского правления значительная часть, если не большинство, граждан СССР в разные периоды своей жизни подвергались арестам, заключению в лагеря, депортациям или другим более мягким дискриминационным мерам.

15 декабря все закончилось. Началась рутинная операция обмена денег и переоценки вкладов. В течение восьми дней, с 16 по 23 декабря 1947 г., Сталин принимал в своем кабинете посетителей 5 раз, и каждый раз в их числе был Зверев. Визиты Зверева 16 и 17 декабря, т. е. в первые дни реформы, продолжались по два часа. 3 января 1948 г. Зверев направил Сталину доклад об итогах денежной реформы. В записке фиксировались ее результаты – успешные для государства и неутешительные для населения. Если на 1 декабря 1947 г. на руках у населения находилось 59 млрд руб., то в результате ажиотажных закупок и денежной реформы осталось 4 млрд. Вклады в сберкассах в результате обмена уменьшились с 18,6 млрд старых руб. до 15 млрд новых. Совсем иными были пропорции снижения цен в связи с отменой карточной системы. Хлеб подешевел на 20 %, а мясо только на 12 %. Некоторые же товары даже заметно подорожали. Например, шерстяные ткани – на 27 %, а одежда – на 11 %. В целом индекс государственных розничных цен после реформы составлял 83 % по отношению к дореформенным ценам. Получив вместо десяти старых рублей один новый и отправившись с ним в магазин, можно было купить товаров в восемь раз меньше, чем прежде. Львиную долю сбережений населения государство изъяло безвозмездно.